У ессеев, иудейской секты третьего и второго столетия до нашей эры, также был обряд торжественного посвящения, и кандидат в течение года считался новичком. Затем его испытывали еще в течение двух лет. Это была «пуристическая» в своей основе религиозная группа, переместившаяся потом в пустыню вблизи Мертвого моря, и именно они создали Свитки Мертвого моря. Подобно орфейцам они проповедовали пуританский образ жизни и запрет на убийства. В «Евреях, Боге и истории» Макс Димон отмечает, что Джон Баптист был ессеем, и христианство выросло из ессейской религии. Очень похоже на правду. Французский писатель-мистик Эдуард Шуре полагает, что Иисус был посвящен в ессейскую религию.
Общим для этих сект является ощущение торжественности и благоговения, порожденное священными таинствами. Греки и римляне довольно легко относились к своей религии, и евреи не были такими фанатиками, как в этом нас убеждает Новый Завет (фарисеи были терпимыми, в то время как саддукеи были политическими реалистами, которые не верили в бессмертие и воскрешение). Каждый, кто читал «Мариуса эпикурейца» Патера, должен был запомнить изумительное описание религии Нумы в первом параграфе и ее мягкую, пасторальную атмосферу (Нума был легендарным римским императором, который, согласно Элифазу Леви, мог управлять молниями).
Таинства имели еще и другую сторону. Их целью было возвышение сознания над повседневной обыденностью до спокойного созерцания чудесного характера природы. Их метод состоял в том, чтобы претендент идентифицировал себя с историей Деметры и Коры или Орфея подобно тому, как проповедник может заставить аудиторию разделить чувства Иисуса в Страстную пятницу. История Деметры достаточно драматична для такого испытания — ее дочь была похищена и изнасилована богом подземелья, когда собирала в поле розы, гиацинты и фиалки; долгие поиски Деметры, во время которых она изображала мертвую и была нянькой в доме короля Аттики, в его дворце (она решила сделать бессмертным новорожденного сына короля, но была схвачена королевой в тот Момент, когда будто бы намеревалась бросить его в огонь, в результате чего она была вынуждена открыть свое имя). Ее горе сделало землю неплодородной, и она оставалась такой до тех пор, пока Плутон не согласился отпускать Кору на землю каждый год. Таинства начинались с ритуального поста, затем следовало всенощное бдение, во время которого кандидаты в посвященные сидели под вуалью на сиденьях, покрытых овечьими шкурами. В это время они должны были
медитировать, воображая изнасилование Коры, горе Деметры, долгие поиски и так далее. Это достигалось путем «проповеди» священной драмы. Затем следовали испытания, которые были устрашающими, возможно, действительно опасными. После всего этого начинался кульминационный момент: горевание Деметры в ее замке в Элевсине, бесплодные пустынные земли, возвращение ее дочери, после которого она вновь вернула на поля спеющие злаки. В результате этого ритуала, должно быть, достигался потрясающий эффект. Посвящаемые видели поля качающихся злаков и плодоносящие сады другими глазами, и это казалось открытием. С этого времени имена Деметры и Коры вызывали у них священную дрожь.
Орфические таинства, которые также могли производиться в Элевсине, подобным же образом использовали историю об Орфее, делая ударение на его горе по поводу потери Эвридики, путешествие по подземному царству, вторую потерю ее, когда он оглянулся через плечо, нарушив обещание, данное Плутону (или Аиду), его смерть, когда он был разорван на части фракийскими менадами.
Чего мы не знаем, так это природы секретов, передаваемых посвящаемым, которая была, безусловно, магической. Даже ессеи, соблюдавшие аскетические религиозные обряды, имели «магические» секреты. Еврейский историк Иосиф говорит: «Они очень прилежно изучали специальные медицинские трактаты об оккультных свойствах растений и минералов». Как для греков, так и для магов природа являлась живым существом, скрывающим под вуалью свои причудливые секреты. Каждому дереву, цветку и цвету приписывался оккультный смысл. (Грейвс посвящает два параграфа «Белой Богини» описанию оккультного значения различных деревьев). Каждый цветок, который Кора собирала перед тем, как была изнасилована, имел какой-то смысл.
Что касается орфизма, то он вскоре смешался с культом бога Диониса, появившегося впервые во Фракии, в котором Дионисий изображался в виде быка. Дионис был быстро принят греками в седьмом столетии, потому что он явился как раз тем, кого им недоставало для дополнения пантеона богов. Под именем Бахуса он становится богом вина, и его образ был зачастую чрезмерно фаллическим. Фрэзер говорит о фракийских ритуалах с дикими танцами, будоражащей музыкой и пьяными оргиями и отмечает, что подобные мероприятия были чужды чисто рациональной натуре древних греков. Но религия понемногу распространилась, как пожар, по всей Греции, особенно среди женщин, знаменуя, возможно, бунт против цивилизации: женщины доводили себя до исступления и, носясь повсюду, рвали на части любое встреченное живое создание. В пьесе Еврипида «Вакханки» рассказывается о том, как царь Пентей, противник религии Бахуса, был разорван на части толпой женщин, среди которых были его мать и сестры — все они находились в состоянии «вакхического бешенства». В экстазе поклонницы Бахуса вели себя как животные, убивая живые создания и поедая их сырыми.
Большое значение всему этому придавал философ Ницше, объявивший себя последователем бога Диониса. Он говорил о «блаженном экстазе, вырастающем из глубин человеческого сознания», растворяющем чувство личности, каком-то сексуальном или магическом экстазе. Он рассматривал Диониса как фундаментальный принцип человеческого существования: человек должен разорвать окружающую его сонную оболочку и, придя в экстаз, испытать полное осознание всех вещей. В этом смысле Дионис является богом или святым магии. Дух Диониса присущ всей магии, особенно черной магии ведьм, чьи шабаши очень напоминают оргии поклонниц Диониса, особенно в использовании козлов, священных животных в культе Диониса. (Не является ли важным то, что Дионис имел рога, как черт в христианстве?) «Дух истины», из-за которого Успенский предпочитал книги по магии «строгим фактам» повседневной журналистики — это дух свободы дионисианства, внезапное ощущение человеком своих божественных возможностей. Правдой также является и то, что дух Диониса пропитывает работу Де Сада. Филипп Веллакот отмечает во введении к «Вакханкам»: «Хотя в первой части пьесы и есть некоторые места, где Дионис вызывает симпатию, однако эта симпатия постепенно исчезает, и к концу пьесы его нечеловеческая жестокость не вызывает ничего, кроме ужаса». Но это обманчивое впечатление от Диониса — вряд ли он должен заслуживать такого отношения. Он приходит как буря, рассеивая все человеческие эмоции.
Все это явилось почвой для появления первого из отмеченных в истории «великого посвященного» Пифагора.
