Первобытная магия не содержит в себе ничего больше, чем использование возможностей телепатии; она была, в самом общем смысле, “магией симпатий”. Лисснер подчеркивает, что шаманы в Сибири (где и зародился мир) не были колдовскими докторами или магами, они скорее ближе к медиумам. Манчжурское слово «самарамба» означает «возбудиться», а «самдамби» обозначает “танцевать”. Шаман возбуждает себя до пророческого безумия или экстаза при помощи ударов в бубен и танца, пока не впадет в транс, когда душа его покидает тело. В трансе он воспроизводит голоса птиц и зверей, считается, что он может понимать их язык. Антрополог Мирза Элиад описывает шамана как «специалиста по экстазу» и цитирует впечатляющий список его способностей: чтение чужих мыслей, ясновидение, хождение босиком по раскаленным углям и поиск краденого при помощи зеркала. Лисснер описывает родовой обряд:
«Огонь горит на земле. Выхваченный из ночи красным заревом трепещущих языков пламени, шаман начинает ритмично двигаться, стуча в барабан, танцуя, прыгая и распевая. Маленькие колокольчики на широкой одежде звенят, стучат железные украшения, тунгусы сидят в отдалении в неясном свете костра, их внимание приковано к каждому движению танцующего. Возбуждение шамана передается в круг зрителей, и чем больше, тем сильнее сопереживание между зрителями и шаманом. Они все знают друг друга, являясь родственниками и членами одного рода. Выхваченные из ночи отблесками костра, под монотонные удары барабана, тунгусы уносятся далеко-далеко из повседневного мира. Возбуждение возрастает, передаваясь от одного человека к другому, пока все они не впадают в почти экстазное состояние, каждый из них является одновременно исполнителем и зрителем, доктором и пациентом, молотом и наковальней *.
Лисснер добавляет: «Я могу только согласиться с утверждением Широкогорова, что собравшиеся вокруг шамана испытывают удовлетворение более глубокое, чем мы после музыкального или драматического представления». Это интересный комментарий. Что в конце концов является целью музыки, целью всего искусства? Попытка противодействовать влиянию «робота», которое можно назвать «эффектом рассеяния», так как оно противодействует концентрации. Человеческая сущность обладает сильным стремлением дрейфовать в состоянии «индифферентности» (безразличия), она растрачивает таким образом сознание, которое могло бы результативно работать. Индифферентность похожа на неожиданное засыпание, «проваливание» в сон; фактически отправляется спать мое чувство значимости. Любой кризис или сложная проблема выступают в роли будильника, «выталкивая» меня из скуки. Но если я слушаю, полностью сосредоточившись, фортепианную сонату Моцарта, достигается такой же эффект. Мои эмоции и энергия мыслей текут как по каналу и устраняют «эффект диффузии».
Если человеческое сознание обладает врожденным стремлением к «обесцениванию» реальности, то мы можем сразу понять важность: а) множества страстно поддерживаемых объектов веры (т, е. значений) и б) характера концентрации, и соотнести это всё с требованиями к примитивным магическим обрядам. Католик может быть увлечен мессой, но он все-таки помнит, что это чисто символическая церемония и что, если вызвать патолога, он быстро проверит, что хлеб и вино не стали живой плотью и кровью. И даже невзирая на это, он увлечен, потому что месса концентрирует разум на реальности более важной, чем действительность вокруг нас, и это ментальное действие — проецирование настоящего в область возвышенного духа. Дикарь искренне верит, что душа шамана оставляет его тело и путешествует по небу или в аду. (Алтайский шаман пользовался молодой березой с зарубками на ней — они представляли различные небесные уровни, — и когда его дух восходил от одного уровня к другому, шаман мог подробно описать их из своего состояния транса.) Дикарь верит полностью всему, что шаман расскажет ему о своем трансе. Рассказ шамана должен быть более впечатляющим, чем любая опера Вагнера.
* «Человек, Бог и Магия». Пер. с нем. Дж. Максвелл Браунджон, Лондон, 1961, с. 274.
