Мой собственный опыт не дает однозначного ответа, и я упоминаю об этом здесь только для полноты картины. Я обнаружил, что серьезно думаю об этом во время чтения книги Вильсона Найта о Джоне Купере Пойсе: «Те, кто испытывает на себе его гнев, настолько часто подвергаются неприятностям, что он вынужден жить в обстановке почти невротической благожелательности… Амбиции Пойса стать магом не были праздной мечтой».
Перед тем, как отправиться в Кенсингтон осенью 1952 года, моя жена и я жили в Уимблдоне в доме старика, страдающего от астмы. Моя жена ухаживала за ним. На протяжении шести месяцев нашего проживания в этом доме он становился все более вспыльчивым и раздражительным, и, в конце концов, образовалась напряженная атмосфера, как перед надвигающейся грозой. Я не поддаюсь чувству неприязни к больным, но опасение оказаться погруженным в мелочность и не иметь возможности заниматься более важными вещами довело чувство отвращения до кульминационного момента, когда я пожелал ему смерти. Вернувшись в августе после недельного отдыха, мы обнаружили, что он умер от сердечного приступа.
Когда три месяца спустя эта ситуация повторилась, я почувствовал, что невольно размышляю над вопросом; могут ли мысли убивать. Наша домовладелица была безумно подозрительна, и неприятные сцены вскоре стали повседневными. Через два месяца она посетила врача, который поставил диагноз: рак матки. Она умерла вскоре после того, как мы выехали из этого дома. Сейчас я вспоминаю специфическую природу этих приступов неприязни. В некоторых случаях гнев достигает уровня, который может вызвать у вспыльчивого человека взрыв ярости. Но этот взрыв будет чисто психическим — вспышкой гнева и ненависти, за которой следует релаксация, как если бы я бросил кирпич через застекленное окно.
Такие психические вспышки всегда сопровождаются особым ощущением достоверности, реальности. Этим я хочу подчеркнуть, что они выглядят чем-то отличным от ощущений, вызванных воображением. Я не могу выразиться точнее, но подозреваю, что большинство людей испытали эти ощущения. В своей автобиографии Пойс пишет: «Очевидность этого, я имею в виду мою способность, так же как и бессознательность в применении некоторого рода «дьявольского глаза» на людей, которые досаждают мне, настолько заполнила мою жизнь, что стала привычкой настойчиво и поспешно молить моих богов за каждого нового врага». Случай Пойса интересен ввиду особой природы его гения. Примерно до пятидесяти пяти лет Пойс провел большую часть своей жизни, читая лекции в Америке, и три романа, написанные им в сорок с небольшим лет, интересны, хотя и не являются чем-то выдающимся. Затем, в шестьдесят с лишним лет, появилась серия огромных, как по объему, так и по концепции, романов, начинающаяся с «Волка Солента» и «Гластенбурского романса». Наиболее замечательной стороной этих романов является их «природный мистицизм» и необычайная жизненность. Ясно, что он затронул некоторую подсознательную пружину, и в результате родился творческий поток, такой же величественный, как Ниагарский водопад. «Гластенбурский романс» (1933), вероятно, является уникальным в том смысле, что это единственный роман, написанный с божественной точки зрения. Простейшей иллюстрацией этому является выдержка из первого параграфа: «В полдень пятого марта в пределах причинного радиуса железнодорожной станции Брендона и позади глубочайших масс пустоты между крайними звездными системами произошло одно из тех мельчайших возмущений творческого спокойствия Первой Причины, которое всегда происходит, когда движение возрастающего сознания возбуждает любые живые организмы в астрономической Вселенной. Что-то произошло в этот момент — волна, движение, вибрация, слишком незначительная, чтобы называться магнетической, слишком подсознательная, чтобы быть названном психической — между душой человеческого существа, появившегося из вагона третьего класса поезда, прибывшего в двенадцать часов девятнадцать минут из Лондона, и божественно-дьявольской душой Первой Причины всей жизни».
Абстрактность языка дает здесь ложное впечатление об этой книге, являющейся какой угодно, но не абстрактной, однако это также обнаруживает желание Пойса рассматривать характеры и события с некоторой универсальной точки зрения, в которой водоросли в тихом пруду и личинки в гнилом дереве так же важны, как и человеческие характеры.
Следует отметить предположение, содержащееся в этом параграфе и присутствующее во всей работе Пойса, о том, что существует «психический эфир», несущий умственные вибрации подобно «светоносному эфиру», переносящему, как предполагается, свет.
Это я бы определил как фундаментальное предположение магии или оккультизма и, возможно, единственно существенное. Оно должно быть принято для всей этой книги в целом.
Что интересно в Пойсе, так это то, что он переносит собственную идентичность на идентичностью людей и даже предметов: «Я мог ощущать свою идентичность столбу, полену или каменному монолиту, и когда я это делал, я выглядел, как этот столб, полено или камень». (Автобиография с. 528.)
Это была попытка утешать свое сознание неподвижной идентичностью чему-то физическому, окружающему нас объективному миру. У каждого в жизни был случай, когда он, чувствуя себя плохо, начинал думать о чем-либо постороннем, и болезненные ощущения проходили. Объективность позволяет энергии проникнуть, в душу, восстановить крепость духа и его контакт с обширными и чуждыми силами, окружающими нас. В знаменитом отрывке из «Прелюдии» Вордсворт описывает полуночную экскурсию по воде, во время которой огромный вал произвел на него глубокое впечатление, и как по прошествии дней: «…мой мозг работал с тусклым и неопределенным ощущением неизвестных форм бытия.. Кругом темнота, пустота и одиночество. Не осталось знакомых образов деревьев, неба, моря цвета зеленого поля. Одни огромные и мощные безжизненные формы, медленно продвигающиеся через рассудок, и это было настоящим бедствием для моих мыслей». (Книга 1).
Вордсворт подобно Пойсу постиг возможность выйти за пределы своей личности и достичь прямого контакта с «психическим эфиром». Но по мере старения он потерял возможность преступать пределы своей личности, и поэзия утратила свое величие. Пойс никогда не терял способности вызывания у себя состояния особого экстаза. В «Автобиографии» он описывает, как во время чтения лекции о Стриндберге в почти пустом зале Сан-Франциско внутри него ожило: «…нечто страшное, достижимое, как я ранее упоминал, где-то в моей внутренней природе и имеющее лик дьявола. Мне стало ясно, ярче чем когда-либо, что секрет жизни состоит в приобщении к божественному сумасшествию. Под приобщением к божественному сумасшествию я понимаю способность возбуждения в самом себе особой экзальтации, стоя перед лицом неживой природы. Эта экзальтация является поистине космическим эротизмом…» (с. 528).
И снова в римском амфитеатре в Вероне: «Один на этой римской арене под этими облаками, из которых не падает ни одной капли. Магические элементы моей внутренней природы выросли до такой степени, что я чувствовал, как это бывало с тех пор раз или два, что я действительно наделен некоторого рода сверхчеловеческой силой… Я почувствовал это снова только пять лет назад, когда посещал Стоунхендж… Чувство, приходящее ко мне в такие минуты, является наиболее страшной силой…» (с. 403).
