Давайте рассмотрим альтернативную Уэллсу точку зрения на эволюцию. Мы можем допустить, что жизнь есть некий вид «химического процесса», начавшегося в теплых морях. Но когда я думаю о химическом процессе (например, если я кидаю кусочек железа в соляную кислоту, и он шипит и растворяется), он кажется чем-то совершенно отличным от жизненных процессов (например, от тех процессов, благодаря которым на кусочке сыра появляется плесень). Я в принципе не могу думать о жизни как об организации в рамках чисто химического процесса, происходящего, когда сыр плесневеет. Я знаю точно, что плесень развивается из спор в воздухе; если сыр держать в стерильном вакууме, он будет оставаться стерильным. Для меня трудно не думать о жизни как о процессе, который пришел извне в химические компоненты.
Как я уже говорил, существует огромная разница между случайным процессом и процессом, на котором я концентрирую свое внимание. Жизнь неотделима от представления цели. Правда, я могу легко придумать живых существ без большой цели — корова, жующая сено; Обломов, зевающий на диване; — но это потому, что они получают удовольствие от жизни без цели. Простейшие живые организмы должны непрерывно бороться за существование. Жизнь возникла в теплых морях и развивала — в рамках своей собственной цели — инстинктивную цель и свободный собственный разум. И когда простейшие организмы превращались в насекомых, рыб, птиц и млекопитающих, они также развивали собственный самый главный инстинкт: чувство сообщества. Бесспорно, что такие общественные инстинкты, как чувство дома и предчувствие опасности, были телепатическими.
В «Африканском генезисе» Роберт Ардри выделяет пример, который мне представляется убедительным аргументом против вездесущего бескомпромиссного дарвинизма: маленькие древесные жуки, обитающие в джунглях. Они были хорошо изучены антропологом Л. Б. С. Лики, заметившим однажды красный цветок, похожий на лилию. Лики коснулся ветки, и цветок рассыпался на кучу мелких насекомых. Через несколько минут насекомые переместились на другую ветку, вскарабкались на спины друг друга и вновь стали прекрасным цветком, цветком, который не существует в природе. Некоторые из насекомых были зеленые, некоторые наполовину зеленые наполовину розовые, другие — ярко-красные. Они расположились так, что выглядели как цветок с зеленым кончиком.
Сегодня теория Дарвина может объяснить большинство примеров «имитации» (подражания) в природе; например, необычный внешний вид палочника, у которого есть даже шипы на спине. Случайные мутации породили создание, которое выглядит абсолютно похожим на веточку, и выживает благодаря этому лучше своих собратьев, которые выглядят более аппетитно. И в то время как птицы продолжают поедать жуков, не пользующихся имитацией, природа выравнивает дисбаланс. Но как можно применить такой подход ко всему сообществу? «Естественный отбор» работает с индивидуумами; невозможно представить себе целое общество, созданное набором случайных изменений генов и затем научившееся, случайно, подражать цветку. Но если мы предположим, что сообщество жуков является единым организмом, единым разумом, проблема упрощается.
Делая такое предположение, мы должны также отбросить мысль о том, что гены не могут подвергаться воздействию телепатии. Иначе нужно представить тысячи сообществ жуков, обучающихся имитировать цветок и перед смертью передающих свое умение следующей популяции, пока однажды природа не возьмет этот процесс под свой заботливый контроль и не обеспечит, чтобы подобное деление передавалось по наследству.
Дарвин и сам не был полностью уверен, что требуемые характеристики не могут быть сразу переданы по наследству. Энтомолог Фабр попросил его объяснить пример с французской осой Ammonophilas, которая заготавливает пищу для своих личинок, жаля гусениц в нервный центр и парализуя их. Фабр утверждал, что оса должна быть абсолютно точной, поскольку, если она ужалит слишком глубоко, она убьет гусеницу, если она не сможет ужалить достаточно глубоко, то гусеница в гнезде начнет извиваться и убьет личинок. Фабр делает вывод, что оса первое время должна была много учиться своей уловке и каким-то образом передавать это умение детям, иначе у нее не было бы детей.
Дарвин был склонен согласиться. Уэллс (в «Науке о жизни») обвинил Фабра в преувеличении и определил точность осы как «грубый и готовый рефлекс небольшой сложности» (основывая критику на американской разновидности Ammonophilas); но это ничего принципиально не меняет в аргументации Фабра, который утверждает, что вид не мог бы выжить, не передавая каким-то образом свою способность по наследству.
Мы можем также поставить следующий вопрос: каким образом могла у человека появиться утолщенная кожа на пятке? Очевидно, из-за ходьбы. Давайте предположим, что существуют люди с тонкой кожей на пятках, они наступают на колючки, и что же — из-за этого они вымрут? Маловероятно, не такой уж большой эволюционный недостаток иметь тонкокожие пятки. Напротив, это может заставить их обладателей соображать быстрее охотников. Не больше ли здравого смысла в предположении, что человеку выгоднее иметь пятки с тонкой кожей, и гены должны меняться в этом, направлении?
