Чтобы понять историю магии, мы должны начать с обсуждения эволюции. Если прав Дэвид Фостер, эволюция жизни не случайна, она формируется и управляется силами, обладающими разумом и целью. Магия также предполагает наличие таких сил. С другой стороны, наука настаивает, что мир может быть полностью объяснен в терминах механики. Если мы сможем показать, что это не верно, мы тем самым обоснуем существование магии.
В 1794 году Гёте присутствовал па собрании Естественно-научного общества и встретил там человека, труды которого чрезвычайно не любил, поэта Шиллера. Но, когда они вместе покидали здание, Шиллер сделал замечание, заставившее Гёте отнестись к нему с большей симпатией: он сказал, что ему хотелось бы, чтобы ученые не рассматривали все так фрагментарно и разъединённо, потому что это едва ли правильно. Гёте с энтузиазмом согласился: «Существует другой путь постижения природы, активный и живой, пробивающийся от целого к частностям» – и продолжил, разъясняя спой взгляд на природу, что она — «Живое одеяние Бога». Он закончил объяснением теории, что все деревья произошли от одного начального дерева. Шиллер затряс головой: «Это не эмпирический факт. Это только идея». В каком-то смысле Шиллер был прав: «Urpflanre» Гёте был только идеей. Но то, против чего протестовал Гёте, представляет собой не метод науки, а ее предрассудки, он протестовал против ученого, которого можно назвать «случайным исследователем». Мою точку зрения может прояснить следующая аналогия. Психолог У. В. Ватсон полагал, что вся человеческая деятельность, от половых сношений до сочинения симфоний, может быть объяснена с позиций механики. Представьте себе криминалиста, стоящего на точке зрения Ватсона и расследующего убийство. Муж застраховал свою жену на большую сумму денег, а затем ее отравил. Психолог никоим образом не связан с правом и правонарушениями в этом случае, а только с психической нормальностью, но сказать — вменяем человек или нет — значит, проявить свободу выбора. Криминалист проводит расследование так же, как и в любом другом случайном происшествии: скажем, мост обвалился во время бури. Происшествие случается вследствие различных причин. В суде обвинитель спрашивает его: «Не полагаете же Вы, что обвиняемый мог сделать выбор не убивать её?». Криминалист трясет головой: «Это не выбор. Мог ли мост выбрать не падать, когда давление ветра стало для него слишком велико?» «Не видите ли Вы, что этот человек с детских лет обдуманно выбирал путь наименьшего сопротивления до тех пор, пока его характер не испортился окончательно?» – «То, что Вы сейчас сказали, не имеет значения. Вы можете также сказать, что вода плоха оттого, что течет вниз».
Обвинитель видит человеческую жизнь как серию выборов – плохих выборов, в которых человек не думал ни о чем, кроме собственного удовольствия или выгоды. Ему кажется ясным, что в случае другой серии выборов и, «возможно при определенной поддержке», этот человек мог, бы стать достойным гражданином. Другими словами, обвинитель видит человеческую жизнь как серию возможностей, каждая из которых могла бы быть реализована. Ватсоновский психолог даже не вспоминает термин «возможность», он просто удивляется тому, что гора не долина.
Такую позицию можно назвать «научным методом, но это, очевидно, слишком догматично. Поэты, такие, как Блейк и Гёте, всегда протестовали против узкого взгляда в науке, подчеркивая, что человеческий мозг действует по-иному. Он работает с помощью интуитивных скачков, а не бредёт осторожно и безрезультатно. Подходя слишком близко к фактам, можно оступиться. Если я изучаю картину через микроскоп, я изучу текстуру краски, по ничего не узнаю о художественном замысле. И не могу ничего узнать об этом, пока привязан к микроскопу. Мне нужно встать и увидеть картину целиком, только после этого я смогу ее понять.
